Лев Левинсон

ПРЕДОПРЕДЕЛЕННОСТЬ БОРЬБЫ

 

 

Кто же нас уполномочил? Никто.

И как раз на этом основано наше право.

 

Мишель Фуко

 

 

I

 

Так отвечал Фуко сомневающимся в его легитимности – его и тех, кто вместе с ним выступал за права пациентов, беженцев, заключенных.

Самозванство – такова генеалогия правозащитника.

«Каждый человек имеет право принимать участие в управлении своей страной непосредственно...» – сказано было сначала во Всеобщей Декларации. Но сказано иначе, чем в принятом затем Международном пакте о гражданских и политических правах, гарантирующем право и возможность граждан принимать непосредственное участие в ведении государственных дел. Равно как и в российской Конституции:  граждане имеют право непосредственно участвовать в управлении делами государства.

При всей похожести текстов говорится в них о разном: Декларация, по сути, заявляет о местном самоуправлении – о самостоятельности людей в своем городе, своей волости, своем доме – и в своей стране, совокупности сёл и городов. Пакт же и Конституция РФ, на нем основанная, признают за благо иное – вмешательство в государственные дела, вмешательство каждого гражданина, не ограничиваемое только выборами и референдумами, – непосредственное вмешательство, прямое народовластие.

Каждый – непосредственно. Но как?

Объединившись, «непосредственные» образуют правозащитные организации.

Фуко создал Группу информации о тюрьмах – группу вмешательства.

Никто при этом не называет Фуко именно правозащитником. Наверное, потому что у него были другие, котируемые выше титулы. Фуко считали – уклончиво – «общественным деятелем», а если определеннее – не то чтобы политиком, а интеллектуалом, лезущим в политику.

Конечно, Фуко был не только политиком. И (что то же самое) не только правозащитником.

Андрей Сахаров был диссидентом. Диссидентское движение было единственно возможной во внутренней жизни СССР 60-80-х годов формой политики. И сколь бы ни отгораживались (на словах) от политики многие из сегодняшних российских правозащитников, перенести образ Сахарова в некую внеполитическую плоскость вряд ли возможно.

Диссидент – это не профессии. Перефразируя «Доктора Живаго», где речь идет об искусстве, можно сказать, что диссидентская деятельность (аналог нынешних Несогласных) не годится в профессиональное призвание «в том же самом смысле, как не может быть профессией прирожденная веселость или склонность к меланхолии».

И правозащита – не профессия. Даже если человек не занимается ничем иным, как только правами человека, он не становится от этого «профессиональным правозащитником». Просто он живет активной политической жизнью. 

Ведь и политик – вряд ли профессия. Советский партийный функционер, окончивший ВПШ, был профессиональным партийцем, но политиком он не был. И нынешнего функционера-единоросса, хоть он вроде как «борется за власть» (т.е. выслуживает или покупает проходное место в партийном списке), назвать политиком не поворачивается язык.

В отличие от политиков номинальных, правозащитник – политик куда в большей и даже превосходной степени. Он есть реинкарнация «профессионального революционера» времен народничества и «Искры» (без каких-либо лобовых уподоблений, конечно, «связанных с насилием и призывами к насилию»). Хотя Ленин ввел в оборот термин «профессиональный революционер», подпавшие под него – до того как они стали персональными пенсионерами – воспринимали революцию не как профессию, а как Дело. Пусть даже жили они за счет партийной кассы. 

Генезис правозащитной концепции обнажает революционный фундамент. Вырастая из  прямых политических действий – войны за независимость в Америке и Великой французской революции – права человека всем содержанием своим, каждой буквой вопиют о политической борьбе.

Объявляя право каждого на свободу, собственность, безопасность и сопротивление угнетению, Декларация прав человека и гражданина 1789 года закрепила эти права как политическую цель. И борьба за свободу против избыточного государства, и борьба за собственность – за право каждого на ее часть (т.е. за социальную справедливость), и борьба за безопасность как безопасность каждого (а не государственную безопасность), и сопротивление угнетению. Отсюда вырастает, а то и переносится дословно, все прочее, включая право на последнее средство – восстание против тирании и угнетения, понимаемое Всеобщей Декларацией 1948 года как вынужденное право, воспользоваться которым принуждает сама власть, не соблюдающая права человека. От того же корня – Конституция России, которой права и свободы человека, наравне с ним самим, признаются высшей ценностью, придающей смысл и цель существованию государства.

Несмотря на столь очевидные истины, государство (Российская Федерация, в частности) все еще мыслит себя самодостаточной ценностью, отгораживается от непосредственного народовластия ОМОНом, прокуратурой, Общественной палатой, вынуждая обеспокоенных граждан, не получивших, а взявших свое непосредственное право контролировать и ограничивать власть, продолжать борьбу.   

Это вечный процесс, имеющий оправдание в себе самом – пока существуют властные отношения. Дискурс прав человека не столько обращен к власти («соблюдайте!..») и даже не столько являет собой ответ личности или сообщества на вызовы власти, во всех ее проявлениях и технологиях. У Фуко этот дискурс имманентен власти. Это ее тень: «Властные отношения с необходимостью вызывают сопротивление, каждое мгновение взывают к нему, открывают для него возможности, и как раз потому, что существует возможность сопротивления и сопротивления реального, власть господствующих пытается удерживаться с тем большей силой, с тем большей хитростью, чем сильнее сопротивление»[1].

 

 

II

 

Надо быть благодарным Пермской гражданской палате, выпустившей в 2006 году в рамках одноименного проекта первый номер альманаха «Будущее прав человека в России» и подарившей тем самым богатый и хорошо артикулированный материал для размышлений и полемики по поводу того, о чем говорилось в предыдущем фрагменте настоящей статьи.

В силу  ее краткости отреагировать на 300 с лишним страниц альманаха здесь сложно. И хотя особой концентрации мессианский дух пермского проекта приобретает во второй половине сборника, весь он заострен на дискуссию и заслуживает своих «антивех».

В альманахе много интересных мест и верных наблюдений, а центровое эссе Артема Марченкова «Правозащитный карасс в ювенильном море» написано с драйвом и не без изящества, что само по себе ценно. Кстати, текст Марченкова опровергает опубликованную там же статью Григория Шведова, жалующегося на нечитабельность правозащитных публикаций.  

Но и большая работа Марченкова, и другие материалы альманаха воспринимаются не сами по себе, а лишь как иллюстрации, предуведомления и комментарии к ключевым концептуальным текстам руководителя Палаты и проекта Игоря Аверкиева. В свою очередь его статьи («Как выглядят права человека в России и в мире» и «Другое хорошее отношение к правам человека») суммируются помещенным в конце лапидарным текстом под названием «Да здравствует правозащитный фундаментализм!».

Пафос этой здравицы в честь классической, незамутненной правозащиты – в провозглашении ее принципиальной аполитичности. Аполитичность заявляется и как общий принцип, и как предпочтительность сегодняшнего пути правозащитного движения.

Аполитичность, однако, проявляется как синоним лояльности.   

«При всем уважении к силе характера нашего президента, – пишет автор манифеста, – Путин – не деспот, не тиран. <...> Проблема путинской России не в ограничении свободы, но в ограниченном спросе на нее.» И далее: «Для правозащитного фундаментализма неважно, кто у власти, но важно собственное влияние на власть, гражданское влияние: публичное, неподковерное влияние в общественных интересах.»

Красиво. Только так ли уж не востребована в России свобода – свобода не быть исчезнувшим в Чечне, избитым в милиции или в армии, посаженным на пять лет неизвестно за что, выселенным из квартиры за неуплату, свобода не умереть в очереди за льготными лекарствами? И так ли уж безразлично правозащитнику, кто у власти, когда правящий в России режим уничтожил политические свободы, по сути узурпировал власть, присвоив, в лице Президента РФ, властные полномочия? Принятие неправовых законов, обеспечивающих стабильность властных элит и сохранность их собственности, профанация выборов, недоступность референдума, огосударствление местного самоуправления, уничтожение партийного многообразия, политические репрессии под видом борьбы с «экстремизмом». Или избирательные права не столь фундаментальны? Или право на участие в управлении государством не есть право? Когда «преемственность власти» предопределяет результаты любых выборов, должен ли правозащитник «большого стиля», каковым называет свой фундаментализм Аверкиев, беспокоиться по этому поводу?

(Оставим в стороне «силу характера нашего президента», каковой, по-видимому, надо считать способность переступить через детей, расстрелянных в Беслане.)

Автор манифеста прав, констатируя: «неважно, кто у власти». Но прав лишь в том смысле, что правозащитник при любой погоде не может быть «за власть», чтобы не потерять своей идентичности.

Когда же такое «неважно» означает «не суйся», «наше дело правозащитное, мы вне политики», тогда происходит подмена. 

Правозащитное противостояние между личностью и властью превращается в выявление/наказание отрицательных персонажей – носителей властных полномочий, «унижающих человеческое достоинство», т.е. в охоту на конкретных людей, плохих начальников, злоупотребляющих властью, на беспредельных ментов. Когда презюмируется, что Путин – не тиран (несмотря на силу его характера), все сводится к удобной нынче формуле «царь добр, да бояре злы». Предлагается считать, что такой политес должен гарантировать «будущее прав человека». Впрочем, прямо это не говорится.

Предлагается верить, что, подвергнув возмездию произвольщиков, можно «подтянуть» режим. Что не режим этот плох, а правозащитники плохо работают, ибо они, а не государство, отвечают, оказывается, за права человека.

Только вот рыба все равно гниет с головы. Приказ № 870, предписывающий ликвидировать «бандитов» в местах их сбора и проводить учения по подавлению народных выступлений «в обстановке, максимально приближенной к реальной», издал не начальник благовещенского УВД, а министр внутренних дел РФ. Хотя последний, надо надеяться, никого не избивал.

Избранный Аверкиевым подход («от борьбы с режимом к преследованию врагов прав человека») переводит правозащитную деятельность на уровень межличностных отношений. Высшим ее результатом становится раздавленный враг: «как труслив и жалок тот, кто покусился на свободу личности». Мент, подведенный под статью за рукоприкладство, и впрямь жалок. Но это ничего не меняет в системе полицейского государства.

Удерживая защиту прав на уровне разборок с плохими исполнителями (подобно депутату Ройзману, «побеждающему» наркобизнес расправами с мелкими пушерами), председатель Пермской палаты, похоже, сам того не замечая, выкатывает на место прав человека воздушный шарик с блестками, превращая живой и корявый предмет своего исследования в нечто типа добродетели или благопристойности. Оттого и получается, что каждый сотрудник правозащитной организации должен, по манифесту, являть «личный пример соблюдения прав человека». Каким образом? Чьи права мог бы нарушить подчиненный сотрудник?

Политизация гражданских организаций приравнивается в манифесте к их деградации. Проповедуется возвращающаяся к истокам (каким?) самодостаточная внеполитичная правозащита, отличная не только от политической, но и от юридической, социозащитной и благотворительной деятельности. Но что остается в таком случае от правозащитника, кроме формального фундаментализма? Допустим, это фундамент. Где здание? Не миф ли – чистая, без посторонних примесей правозащитная деятельность?

Не следует ли признать обратное: что амплуа правозащитника как раз и являет собой единство политической, юридической и социозащитной ролей? Только главенствующей в этой тройке, как ни поверни, всегда будет политика.

Различие между гражданской организацией, помогающей инвалидам, и гражданской организацией, защищающей права инвалидов, в том, что первая – организация сервисная, вторая – политическая (правозащитная). Различие между адвокатом и правозащитником не в том, что один имеет ордер и берет гонорар с клиента, а другой не имеет ни ордера, ни, как правило, гонорара, а в том, что правозащитник из раза в раз, на каждом заседании встречается и борется с системой, тогда как адвокат работает внутри системы, по законам Замка. Хотя и адвокат может быть правозащитником.

В стремлении добраться до фундамента, до кочерыжки прав человека, Аверкиев отказывается не только от политики, юриспруденции и социальной защиты (единство которых и составляют правозащитный феномен), но и от большинства прав – прежде всего, социально-экономических. Не испытывая благоговения перед ООНовскими документами на эту тему (в оценке их исторической и политической обусловленности он, несомненно, прав, – они не с неба свалились), автор манифеста заявляет, что такого сорта права только мешают правозащитной работе: «существуют общества инвалидов, ветеранов, многодетных семей, бюджетников и другие. На худой конец, есть коммунисты, анархисты, антиглобалисты, Партия пенсионеров».

Известно, однако, что жилищный вопрос для большинства «клиентов» куда значимей, например, приватности. Чтобы как-то примирить антисоциальный снобизм с предшествующими манифесту многостраничными рассуждениями о важности защиты именно тех прав, по поводу которых существует согласие народного большинства, руководитель проекта предлагает большинству нуждающихся, в качестве компенсации за отказ в признании их прав правами, некое «социальное диспетчирование».

То же происходит и с группами, которые всегда входили в классический правозащитный мандат, – например, с заключенными. Поскольку правозащитник – не юрист и не благотворитель, его задача, по Аверкиеву, увидеть в пришедшей из колонии жалобе не свидетельство нарушения закона (не юрист!), не просьбу прислать конверты (не благотворитель!), а только нарушение узко понимаемых прав. Вычленить права – и работать в пределах своей специализации. А поскольку фундаменталистам «надоели отчеты, мониторинги, заявления» (т.е. та часть работы, в которой предполагается ненавистное политическое содержание),  переходить от конкретного случая на уровень обобщений эти рыцари правочеловечества вроде как не должны. Потому что результат индукции заранее им известен: систему надо менять.  

Мыслью Фуко было признание противоестественности тюрьмы как таковой  («Помещать кого-либо в тюрьму, охранять его в тюрьме, лишать его пищи, тепла, мешать ему выходить, заниматься любовью и т.д. – именно в этом заключается самое бредовое проявление власти, которое только можно вообразить»[2]). Ничего не имея против тюрьмы (ибо это уже – запретная зона политики),  правозащитный фундаменталист больше озабочен селекцией жалоб, опасаясь свалиться вправо или влево со своей точки компетенции. «Слишком многое и разное называется в России «защитой прав человека», – сетует он, – любая деятельность по восстановлению любой справедливости».

Как будто защита прав не равнозначна восстановлению справедливости! Как будто человек в тюрьме не вправе иметь конверты!

Так скукоживается широта правозащиты.

Читая в манифесте, посвященном будущему прав человека в России, что Чечня – это «эксклюзивная правозащита», от которой пора «возвращаться» к правозащите массовой (в частности, к неотъемлемому «праву на справку»), что презентуя себя в качестве оппозиции режиму Путина, правозащитники теряют «доверие людей», что фотографии «трупов бесланских детей» и колючей проволоки выглядят непривлекательно для посетителей правозащитных приемных, что «сегодняшнее состояние России – качественная системная стабилизация», что клиент, пришедший за своим «правом на справку» – потенциальный правозащитный просветитель, что финансовое будущее правозащитных организаций кроется «в народных инвестициях» и т.д. и т.п., не хочешь, а согласишься с исходным утверждением автора о кризисе правозащитного движения.

На самом деле, никакого кризиса нет.

Не все работают ровно, не все ангелы – но так что же в этом такого?

Есть различие методов, несовпадение оценок.

Что же до поисков новой идентичности, которыми занялась Пермская гражданская палата, кто же может запретить?  

 

Сказанное выше имеет прямое отношение к Библиотеке правозащитной литературы.



[1] Власть и знание. – В кн. М. Фуко. Интеллектуалы и власть. – М, Праксис, 2002, с. 291.

[2] Интеллектуалы и власть. Беседа с Ж.Делезом. – В кн. М. Фуко. Интеллектуалы и власть. – М, Праксис, 2002, с. 291.

к оглавлению

следующая статья